О признании, времени и искусстве: разговор с победителями программ Фонда поддержки современного искусства Cosmoscow 2026

Современное искусство складывается из множества голосов: художников, кураторов, музейных команд и культурных институций. Ежегодные программы Фонда поддержки современного искусства Cosmoscow выделяют тех, чьи проекты и инициативы становятся важной частью этого процесса и во многом определяют развитие художественной сцены.

В этом году звание «Художник года» получил Игорь Самолет, «Институцией года» стало Творческое сообщество МИРА, а «Музеем года» — филиал Государственной Третьяковской галереи в Самаре. Мы попросили победителей рассказать, что для них значит это признание, как меняется работа с искусством в регионах и почему сегодня особенно важно не только создавать новые проекты, но и оставаться внимательным к контексту и  людям, для  которых они создаются.

Игорь Самолет, «Художник года» 2026

Кажется ли вам, что статус «Художник года» подводит итог определенному этапу или, наоборот, открывает новый?

Признание — это, конечно, звучит мощно, как будто его дают уже на склоне лет. Поэтому я отношусь к этому скорее как к одному из профессиональных статусов. Такие вещи бодрят. Они дают новую оптику на самого себя и на то, что ты делаешь. Потому что это решение принимает экспертное сообщество, и появляется ощущение, что то, чем ты занимаешься, в какой-то мере действительно интересно. Поэтому в первую очередь это эмоциональная поддержка.

Насколько для вас важны подобные знаки признания в профессии?

Было бы лукавством говорить, что это неважно. Конечно, важно. Мы живем в социуме, и в этом социуме есть зритель, для которого ты работаешь. Да, прежде всего ты делаешь искусство для себя, потому что существует внутренняя потребность, внутренний импульс. Но все равно ты адресуешь свою работу публике.

Искусство — это публичная форма высказывания. Есть профессиональные зрители, есть неподготовленные, и все они составляют какое-то мнение о том, что ты делаешь. Конечно, хочется, чтобы это мнение было положительным. Когда сталкиваешься с отрицательной реакцией, приходится учиться пропускать ее мимо себя. Я, например, стараюсь делать именно так. Когда мнение положительное, оно тебя поддерживает. Потому что жизнь художника, как и, наверное, жизнь любого человека, — это бесконечная рутина. Со стороны могут видеть яркие моменты: выставки, открытия, какое-то ощущение легкости. Но на самом деле искусство — это тоже рутина. Да, существует момент озарения, приподнятого состояния, появления идеи, чего-то нематериального. Но потом начинается очень материальная работа. Чтобы произведение появилось, нужно запустить огромное количество процессов, которые могут казаться скучными, неинтересными, очень рутинными. Поэтому подобные профессиональные отметки действительно важны.

Как вы относитесь к самому понятию «Художник года»? Можно ли вообще выделить одного художника в столь разнообразном художественном процессе?

Посмотрите, существует огромное количество разных премий и фестивалей. Каждая из них по-своему выделяет художников. Была Премия Кандинского, была премия «Инновация». Ты подаешь заявки в резиденции, и они тоже выбирают художников, которые соответствуют их представлению. Такое «подсвечивание» художника, безусловно, является для него позитивным. Но оно не означает, что появляется какая-то окончательная формулировка, будто теперь все решено раз и навсегда. Все-таки это художник 2026 года. Потом будет следующий год, за ним — другой. Жизненное колесо постоянно вращается.

Другой вопрос — действительно ли ты готов к тому, чтобы это внимание пришло именно сейчас. Потому что вместе с этим статусом появляется огромное количество новых задач. Ты получаешь не только звание, но и публичность, внимание медиа, большое количество дополнительной работы. Художник далеко не всегда публичный человек. Он не всегда хорошо говорит, не всегда вообще хочет говорить. Для многих это сложно, и это тоже становится определенным испытанием.

А к вам это признание пришло своевременно? 

Мне кажется, что все произошло достаточно своевременно. И, конечно, появилась дополнительная ответственность. Премия дает возможность реализовать большой проект. Ты можешь распорядиться этой возможностью так, как считаешь нужным: сделать инсталляцию, снять мастерскую, вложить средства в дальнейшее развитие своей практики. Все это существует ради художника и его дальнейшего движения вперед.

Мы сейчас работаем над инсталляцией. Это большая, кропотливая, командная работа. Конечно, она накладывает ответственность. Например, это лето проходит практически без отпуска.

Как сохранить свободу эксперимента, когда внимание к твоей работе становится особенно высоким?

Если говорить о свободе, то у меня не возникло ощущения, что мне пришлось чем-то жертвовать. Не было ситуации, когда мои предложения отвергали. Пока все происходит достаточно гармонично. Понятно, что у каждой институции существуют свои рамки и свой формат. Это совершенно естественно. Я часто объясняю студентам: если вы приходите в галерею со своей очень эмоциональной, панковской работой, а галерея занимается, например, математическим искусством или концептуализмом, то вам могут отказать. Но это не означает, что ваша работа плохая. Просто вы не совпадаете с форматом этой галереи.

Вообще рамки существуют везде. Даже семья — это тоже определенный набор правил. Мы постоянно переходим из одних условий в другие. И большое счастье, если ты соединяешься с людьми, у которых ваши рамки совпадают. Тогда появляется ощущение свободы. Как будто ты надел ботинки, которые тебе впору и даже немного великоваты — на вырост. А когда ботинки малы, они натирают, ты чувствуешь скованность. И дело не в тебе самом, а просто в том, что ты оказался не в своих ботинках.

В этом году одним из главных образов фирменного стиля Cosmoscow стал камень. Почему именно он оказался для вас настолько важной метафорой? Что вы сами в нем видите?

Тут уточню, что я не создавал айдентику. Этим занимались дизайнеры. Я просто дал подборку своих работ, а уже на их основе они выстроили смыслы. Сейчас меня действительно интересуют камни, ветки и часовые стрелки. Они взяли камень и через него построили визуальный язык. Сам образ камня меня очень занимает. Понимаете, природа камня такая, что он появился миллионы лет назад — бог знает когда и где. Потом земля буквально выталкивает его на поверхность. Он выходит к нам, а мы просто соглашаемся с тем, что он есть. Мы даже не задумываемся о его природе.

У меня есть история с дачей. Папа начал выкапывать небольшой камень. Копал, копал и понял, что это огромный валун, который лежит под землей практически в центре участка, как раз там, где были грядки с картошкой. Его пришлось вытаскивать краном, а теперь этот камень стоит рядом с калиткой. И ты понимаешь, что ничего с ним сделать не можешь. Да и не нужно. Он просто есть.

Вот эта многомиллионная история существования камня, его устойчивость, неподвижность почему-то меня очень зачаровывают. Не какой-то особенный камень, а вообще любой булыжник. Он интересен своей стабильностью.

В концепции ярмарки есть формулировка «от скриншота к отпечатку». Кажется, что в вашей практике вообще все чаще появляется стремление вернуть цифровому опыту физическое измерение. Почему это стало для вас важным именно сейчас?

Когда я начал заниматься этой темой, а было это лет девять назад, я увидел в скриншоте новую визуальную форму. Скриншот — это отпечаток цифрового мира, который стал возможен благодаря распространению смартфонов. Мы оказались постоянно онлайн. Мы путешествовали онлайн, слушали музыку, читали новости, переписывались — и постоянно производили цифровые архивы своей жизни. Тогда меня именно это очень заинтересовало.

Получилось так, что появился цифровой мир, который буквально окутал нас. Наше физическое тело находится здесь, в материальном мире, но одновременно существует и наше цифровое тело. Интернет ежесекундно собирает информацию о нас. Умные дома, пылесосы, чайники, замки, лампочки — все передают сигналы о нашем поведении, привычках, вкусах. Постепенно складывается цифровая версия человека.

Сейчас эта история развивается дальше. Последние три года очень активно развивается искусственный интеллект. Все эти данные уже можно использовать, чтобы составить цифровой профиль человека. Такие сервисы уже существуют. Мне кажется, мы движемся к тем фантастическим сюжетам, которые писатели описывали еще в 1960–1970-х годах: когда личность можно будет оцифровать, а после смерти существовать уже в цифровом пространстве. Пока нам не хватает технологий, чтобы сделать такой переход массовым, но когда-то и смартфоны казались уделом очень небольшой группы людей. Я прекрасно помню время, когда смартфон был скорее атрибутом хипстеров, модных ребят, которые ходили в шарфах. Казалось, что это история не для всех. Потом буквально за несколько лет смартфоны появились у всех — у моей мамы, у бабушки.

Насколько для вас важен диалог со зрителем? Может ли интерпретация публики изменить ваше отношение к собственной работе?

Да, такое бывает. Особенно когда встречаешься со зрителями на открытии выставки. Иногда люди добавляют что-то к твоей мысли, поддерживают ее, и ты понимаешь, что это уже не только твоя личная интенция. Оказывается, что это какое-то коллективное воспоминание. Бывает, что зрители рассказывают интересные истории или приводят факты, о которых ты сам не думал. Сейчас я уже не вспомню конкретные примеры, но действительно случается, что такие разговоры расширяют мое понимание собственной работы. Поэтому диалог со зрителем для меня важен.

Что бы вы сегодня сказали самому себе в начале художественного пути?

Сказал бы: «Игорь, не тупи. Начинай раньше». У меня, на самом деле, долгое время был и до сих пор в какой-то степени остается комплекс самозванца. Я из небольшого города, и мне долго казалось, что я недостаточно хорошо что-то делаю. Это очень сильно тормозит. И до сих пор иногда отнимает уверенность. Ты тратишь слишком много времени на сомнения вместо того, чтобы просто делать свою работу и заявлять о ней. Начинаешь расплываться, колебаться, а это совершенно не помогает.

При этом чрезмерная самоуверенность тоже не помогает. Когда человек бесконечно любуется собой — это тоже крайность. Но и противоположная ситуация, когда ты совсем не веришь в себя, тоже плоха. Мне кажется, здесь очень важно найти какой-то баланс.

И немного о будущем. Если представить, что через десять лет кто-то будет смотреть ваши работы как свидетельство нашего времени, что ему было бы важно в них увидеть?

Наверное, мне хотелось бы, чтобы человек увидел одну простую вещь: время циклично. Нам часто кажется, что люди прошлого были совершенно другими. Они иначе одевались, у них не было тех средств связи, которые есть у нас, не было такой скорости передвижения. Из-за этого кажется, что они вообще какие-то совершенно непохожие на нас. Но потом открываешь дневники, личные воспоминания, книги той эпохи и понимаешь, что все очень похоже. Люди просыпались, завтракали, ехали на бал, ссорились, влюблялись, жалели о чем-то, ложились спать, а утром снова вставали. Все повторяется. Меняются исторические обстоятельства, технологии, способы коммуникации, но человеческая природа остается очень похожей.

Наверное, именно эту преемственность человеческих чувств и человеческой природы мне хотелось бы сохранить в своих работах. Не столько рассказать о технических или исторических особенностях нашего времени, сколько показать, что человек остается человеком независимо от эпохи.

Генеральный директор Творческого сообщества МИРА Евгения Казарновская, «Институция года» 2026

Что для вашей команды означает признание «Институцией года» Cosmoscow 2026?

Для меня это, прежде всего, знак доверия. Наверное, я вообще переживаю любое признание как акт веры в то, что ты делаешь.

Но я рада этой награде не только за МИРА. Мне кажется, она важна и для всех художников, кураторов, музыкантов, исследователей, резидентов, с которыми мы работаем. Когда замечают институцию, внимание распространяется и на людей, которые с нами сотрудничают. Наверное, такое признание — это еще и переход к большей ответственности. Хочется сохранить ясную голову и не начать жить ощущением собственной значимости. Потому что завтра все равно нужно будет снова делать свою работу.

В чем специфика  работы с современным искусством в городе, который ассоциируется прежде всего с историческим наследием?

Специфика — это уникальность. И Суздаль действительно уникален: это один из немногих сохранившихся средневековых городов. Именно поэтому здесь невозможно работать с современным искусством поверх контекста, как если бы его не существовало.

Мне кажется, город сам задает интонацию. Он требует не громких жестов, а внимания. Каждая работа, каждый проект неизбежно вступает в разговор с местом. При этом современное искусство здесь совсем не про спор с прошлым. Наоборот, оно помогает посмотреть на него свежим взглядом. Иногда именно современный художник замечает то, что мы давно перестали видеть.

Вообще, у меня есть ощущение, что в работе с такими городами всегда есть выбор. Можно прийти с желанием что-то изменить или удивить. А можно попробовать сначала услышать место и уже потом что-то в него добавить. Мне гораздо ближе второй путь. Хочется, чтобы каждый новый проект становился еще одним слоем истории города, а не чем-то, что существует отдельно от него.

Как меняется отношение местных жителей к современному искусству по мере развития ваших проектов?

Мы уже пять лет в Суздале, но отношения с местными жителями, увы, не возникают сами собой. Их нельзя придумать или объявить. Наверное, только в этом году что-то действительно изменилось. Выставку «Когда поют соловьи», которая сейчас идет на наших площадках, мы задумывали именно как возможность познакомиться друг с другом. Мы пригласили местных художников, ремесленников, жителей деревень, детей и предложили им сделать новую выставку вместе.

Конечно, доверие не появляется после одной выставки. Оно рождается из постоянного присутствия. Это долгий путь. Но впервые у меня есть ощущение, что мы действительно по нему идем. И это очень радостное чувство.

Можно ли сегодня говорить о существовании особой региональной культурной оптики — взгляда на искусство не из столицы?

Да, безусловно. И мне кажется, сегодня она становится все более заметной.

Не люблю само противопоставление «столица — регион». Оно как будто заранее предполагает, что все самое важное происходит в одном месте, а все остальные только догоняют. Мне кажется, это давно не так. У каждого места есть свой взгляд. Он складывается из истории, людей, ландшафта, из того, как там течет жизнь. И если внимательно к этому относиться, оказывается, что именно место начинает подсказывать, о чем и как стоит говорить. Наверное, поэтому для нас так важно, чтобы некоторые творческие проекты рождались здесь, а не просто приезжали в Суздаль в готовом виде. Тогда искусство становится не гастролером, а частью жизни этого места.

Что может дать художнику работа с небольшим городом такого, чего не даст мегаполис?

Прежде всего — возможность сосредоточиться. В небольшом городе гораздо больше тишины и пространства для наблюдения. Здесь ты как будто освобожден от всего, что вечно носишь за собой. 

И есть еще одна важная вещь. В маленьком городе гораздо сложнее оставаться анонимным. Очень быстро возникает личный контакт с людьми и с самим местом. Вместе с ним — и ответственность за то, что ты делаешь. Мне кажется, именно из этой ответственности часто рождаются самые глубокие проекты. Потому что ты уже работаешь не для абстрактной публики, а для людей, которых встречаешь каждый день.

Какую роль, на ваш взгляд, сегодня должны играть региональные культурные институции?

Наверное, прежде всего — обнять человека. Мне кажется, культура может дать очень редкое сегодня ощущение внутренней тишины. Она помогает остановиться, внимательнее посмотреть на мир и внутрь себя, почувствовать связь с тем, что для тебя по-настоящему важно.

И есть еще одна вещь, в которую я очень верю. Институция не должна заполнять город культурой. Она должна помогать городу проявить то, что в нем уже есть. Замечать людей, их истории, их талант, их память — и создавать условия, чтобы все это становилось видимым. Наверное, это тоже своего рода объятие.

Есть ли у Суздаля качества, которые делают его особенно интересным для художников именно сейчас?

Да. И дело совсем не только в красоте города. Хотя нет… Наверное, именно в ней. Только это такая красота, в которой все время открывается еще один слой. А потом — еще один. Если повезет.

На выставке «Когда поют соловьи» самые обычные вещи — теплица, рукомойник, ворота — вдруг начинают звучать совсем по-другому. Они перестают быть просто предметами и начинают говорить на каком-то своем, почти таинственном языке. Мне кажется, в этом и есть Суздаль. Здесь за тем, что видишь сразу, почти всегда скрывается что-то еще.

Каким вы хотите видеть Творческое сообщество МИРА центр через 5-10 лет?

Мне бы очень хотелось, чтобы через десять лет МИРА продолжала сохранять свою женскую природу. Не в смысле противопоставления чему-то, а в способности быть внимательной, принимающей, интуитивной. Уметь слушать, а не только говорить. Чтобы нам по-прежнему было интересно задавать вопросы, а не только находить ответы. Чтобы мы не боялись менять свои взгляды, пробовать новое и иногда ошибаться.

Конечно, появятся новые пространства, новые проекты, новые люди. Но мне кажется, это не самое главное. Самое главное — не перестать удивляться. И сохранить ощущение, что искусство — это всегда встреча с чем-то неизвестным. И еще мне очень хочется мудрости. Я все меньше верю в необходимость делать что-то грандиозное или постоянно удивлять. Мне кажется, самые важные вещи часто оказываются очень простыми. Но именно они остаются с человеком надолго.

Директор филиала Государственной Третьяковской галереи в г. Самара Михаил Савченко, «Музей года» 2026

Что для вашей команды означает получение звания «Музей года»?

Получение звания «Музей года» — это, конечно, очень почетно и приятно. Особенно приятно, что в год 170-летия Третьяковской галереи такая высокая награда не обошла нас стороной. Огромное спасибо руководству и команде Третьяковской галереи за веру и поддержку и фонду Cosmoscow и экспертам, которые выбрали нас.

Получение звания «Музей года» особенно ценно, ведь несмотря на то, что мы филиал классического музея, с самых первых проектов мы показываем на наших выставках и современное искусство: организуем арт-резиденции, приглашаем художников и сотрудничаем с ними. Поэтому признание профессионального сообщества для нас крайне важно, как и возможность представить себя и создать собственный стенд на ярмарке Cosmoscow в Москве.

Как вы определяете собственную идентичность внутри большой системы Третьяковской галереи?

Мы — филиал Третьяковской галереи, главной сокровищницы национального искусства. Но при этом существуем сразу в двух парадигмах: с одной стороны, мы филиал Третьяковки, а с другой — Фабрика-кухня. Без истории этого здания и его спасения не было бы и филиала, поэтому наша локальная составляющая чрезвычайно важна.

Получается, что, с одной стороны, мы рассказываем о русском искусстве в широком, общенациональном контексте, а с другой — собираем личные истории людей, которые работали на Фабрике-кухне и заводе ЗИМ. Мы очень тесно связаны со своим районом и в каком-то смысле даже являемся городским музеем. Рамка Фабрики-кухни открывает для нас множество новых тем: еда, авангард, конструктивизм, первые женщины в «неженских» профессиях. Ведь Екатерина Максимова, спроектировавшая наше здание, была одной из первых женщин-архитекторов в России. Для нас это своеобразная система координат, которая определяет нашу уникальную специализацию. Очень важно, что наши коллеги из Третьяковской галереи нас очень в этом поддерживают.

Если бы вам нужно было описать самарский филиал Третьяковской галереи одним предложением человеку, который никогда о нем не слышал, что бы вы сказали?

Сложный вопрос. Наверное, я бы сказал, что это вдохновляющее и открытое пространство рядом с вашим домом, где через глобальные культурные контексты рассказывают в том числе и локальные истории.

Доступность, вдохновение и открытость для нас очень важны. Именно из этой идеи выросли проекты, связанные с двором, соседским огородом, резиденциями, павильоном «Летней кухни». Нам важно, чтобы точка входа в музей была максимально простой и естественной. Не должно быть никаких преград и лишних стен.

Как изменилось представление жителей Самары о филиале с момента его открытия?

Сначала было очень много недоверия: говорили, что музей не построят, не откроют и так далее. Потом начали утверждать, что в экспозиции висят копии, а не настоящие картины. Людям первое время было сложно поверить, что «Охотники на привале» находятся не в Москве, а здесь, совсем рядом.

Но спустя несколько лет мы видим, что вокруг музея сформировалось большое сообщество друзей. Наша посещаемость значительно выше, чем у других самарских музеев. Например, недавно мы впервые провели большой летний фестиваль во дворе с лекциями, концертами и мастер-классами. Мы объявили о нем, еще не опубликовав программу, и люди сразу начали покупать билеты, даже не зная, что именно их ждет. Для нас это показатель огромного доверия и уверенности в том, что качество проектов музея в любом случае будет высоким.

Как меняется представление о современном музее, когда он развивается не в столице, а в регионе?

В столице существует большое разнообразие институций, поэтому многие из них могут позволить себе специализироваться на узких темах: архитектуре, науке, скульптуре. Когда же в регионе появляется крупная современная институция, ей неизбежно приходится говорить с гораздо более широкой аудиторией. Это не означает, что язык должен быть упрощенным. Просто важно понимать, что зачастую такая институция в регионе единственная, и ей необходимо быть интересной и тем, кто профессионально занимается искусством, и школьникам, пришедшим с классом, и туристам, и местным сообществам.

У нас есть небольшая постоянная экспозиция, посвященная истории здания. Большие временные выставки мы готовим на длительный срок — обычно на пять месяцев, выбирая темы, которые понятны широкой аудитории: детство, космос, красный цвет, Волга. Но внутри этих проектов всегда есть сложные смысловые уровни. Мы сопоставляем разные художественные явления, иногда сознательно противопоставляем их друг другу, ведем серьезную научную работу. При этом для нас принципиально важно сохранять доступность и не становиться снобами.

Безусловно, огромную роль играет публичная программа музея: лекции, просветительские проекты и общественные пространства, открытые для всех без билета, куда человек может просто прийти поработать, отдохнуть или встретиться с друзьями. Для регионального музея это особенно важно, потому что здесь культурное предложение значительно менее разнообразно, чем в столице.

Как Самара и ее жители повлияли на музей за это время?

Важно сказать, что именно жители Самары сделали этот музей возможным, ведь только благодаря им здание удалось спасти. На первых порах этим занимались не известные архитектурные эксперты, а студенты Строительного университета. Они организовывали субботники и велопробеги, потому что считали важным сохранить Фабрику-кухню.

Сложно представить вклад более ценный, чем этот. И, конечно, на протяжении всей реставрации нам помогало множество волонтерских групп. Добровольцы, например, очищали метлахскую плитку от бетона, чтобы ее можно было вернуть на лестничные клетки. Все это — огромный общий труд. И отдельное, огромное спасибо Министерству культуры Российской Федерации за веру в проект и его реализацию.

Какой проект или идея сегодня лучше всего отражают характер самарского филиала?

Я бы сказал, что это арт-резиденция «Художник +». Когда мы продумывали структуру филиала и решали, какие пространства появятся в здании, мы сразу понимали, что хотим развивать программу арт-резиденций. В центральной части первого этажа, где когда-то располагались кухни и заготовочные цеха, сегодня находятся две мастерские для художников и выставочный зал.

«Художник +» — это концепция, которую придумала и предложила куратор резиденций Галина Забанова. Мы проводим открытый конкурс, отбираем художников со всей страны, приглашаем их в Самару и соединяем каждого с «плюсом» — человеком, который становится проводником по городу. Художники сами выбирают, с каким «плюсом» им хотелось бы работать.

Какой след вы хотели бы оставить в культурной жизни Самары через десять лет?

Я очень люблю Самару и за годы своей профессиональной деятельности реализовал целый ряд проектов, посвященных именно нашему городу. Это и Музей Модерна, рассказывающий об архитектуре Самары, и большой фестиваль под открытым небом «Волгафест», посвященный нашим набережным и пляжам, и, конечно, Третьяковская галерея в Самаре.

Все эти проекты работают на одну цель — чтобы как можно больше людей узнали, насколько Самара прекрасный город и как здорово приезжать сюда, особенно летом. Чтобы они увидели, что здесь можно жить, соблюдая баланс между работой и личной жизнью и получая от этого удовольствие. Для меня главное — популяризация Самары, и мне кажется, что наш филиал тоже во многом ориентирован именно на это.

Если нам удастся создать по-настоящему масштабные проекты, провести большие выставки, помочь вырасти новым художникам и быть полезными художественному сообществу, это станет огромной радостью. А если работы, созданные в наших арт-резиденциях, однажды войдут в постоянную коллекцию Третьяковской галереи, то это, безусловно, будет одним из самых важных результатов нашей работы.