В основе выставки художника Михаила Крунова «Надкультурный Абсолют или чувственное исследование времени» в галерее a—s—t—r—a лежит стремление соединить научное мировоззрение с глубоко личным духовным поиском. Работая на стыке искусства, философии и космизма, Крунов превращает живописный процесс в пространство исследования — не только визуального, но и метафизического. Каждая серия его работ возникает из длительного опыта наблюдений, размышлений и интуитивного движения навстречу новым формам «Видения».
В новом материале вместе с художником мы обсуждаем, каким образом научные идеи и космические концепции трансформируются в визуальный язык, и что может вынести зритель, соприкасаясь с таким художественным опытом. Это диалог о мировоззренческих основах автора, для которого картина — часть большого пути.
Михаил Крунов, художник
Центральный нарратив вашей выставки — идея сверхпричинности существования Вселенной. С помощью каких методов вы отразили это не только на идейном, но и на визуально-эмоциональном уровне?
Обычно в искусстве творческий метод художника — это чувственно-интимный процесс, связанный с работой подсознания, озарением, вдохновением и т. д. Сложно говорить о том, чего сам до конца не осознаешь. Скажу просто: для меня это Делание — ежедневная рутинная работа, которая может привести к результату, будь то осознание, Видение или удовлетворенность, а может и ни к чему не привести, оставив лишь сплошную неудовлетворенность.
Мне часто приходится переписывать картины, добиваясь состояния Видения. Скорее всего, моя внутренняя работа с красками и холстом — своего рода алхимический опыт, в результате которого материя превращается в новое вещество, приобретая художественное качество — Цвет, Колорит. Часто материал сопротивляется и не хочет служить идее, а иногда сам подсказывает решения и выводит на новый уровень. Как правило, идея рождается из интересующей меня научной области, мифологии или древних мировоззренческих концепций, а творческими импульсами становятся неожиданные подсказки. Я работаю большими сериями, которые могут перетекать одна в другую и объединяться общим визуальным языком. «Белая арифметическая комбинаторика» 1990-х годов, представленная на выставке, выросла из монохромных пейзажей серии «Горизонты»: к горизонтальным членениям органично добавились вертикали и радикально белый цвет, соединившись с моими размышлениями о математике и числах.
В вашей практике присутствуют романтизация науки и изучение космизма. Как, по вашему мнению, найти баланс между строгой научной программой и сохранением художественной свободы?
Не могу сказать, что следую строгой научной программе: скорее, двигаюсь спонтанно, по ощущению, как в темной комнате, а интуиция и жажда познания подсказывают направление. Идея не остается только в области науки: чувственное начало чаще побеждает и уводит меня в пространство живописи, где материал начинает творить свою алхимию. Я делаю то, что меня увлекает, так, как хочу и могу. Конечно, приходится преодолевать инертность повседневности, сопротивление материала, собственное невежество, а иногда — избыточную эмоциональность. Я ценю свою внутреннюю свободу и не ощущаю давления идеологии или рынка.
Какие из идей Николая Федорова, Константина Циолковского и Владимира Вернадского в области космизма легли в основу ваших работ?
Николай Федоров, Владимир Вернадский и Константин Циолковский — это люди XIX века, но их идеи в советское время были особенно популярны и воспринимались как пророческие, в частности среди художников и студенческой молодежи. Тогда человек впервые вышел в космос, и сознание множества людей расширилось до планетарных масштабов. С их учениями я познакомился в раннем возрасте, что сильно повлияло на мое формирование. Меня окружали необычные подвижники-философы — последователи Федорова, Вернадского, Штейнера. Они пытались жить, как их учителя, занимались литературой, искусством, наукой, но с трудом вписывались в современность.
Николай Федоров стремился объединить все человечество для «общего дела» и вечной жизни. Он помог мне увидеть человека как эволюционирующее божественно-космическое существо, способное управлять природными силами, а своей верой и безупречной жизнью доказал силу своего учения. Вся русская литературная и философская мысль XIX и XX веков многим ему обязана. Мои работы серии «Генетический код» связаны с его учением.
Биосфера и ноосфера Вернадского — это новый уровень восприятия целостности мира: сфера разума становится геологической силой, а живое и неживое оказываются в системной, космической взаимосвязи. Я особенно ощутил это на пленэре, когда писал пейзажные композиции 1990-х годов («Горизонты»), где пейзаж сократился до двух-трех пятен и стал выглядеть планетарной структурой. Эти работы, в которых я попытался передать ощущение цельности мира, также представлены на выставке.
Вы говорите о выставке как о «пути» и духовной практике. Что именно в вашей работе превращается в духовную практику?
Понимание творчества художника исходит прежде всего из понимания основы, на которой вырастает автор — того культурного слоя, «гумуса», который формирует личность. Все это отражается в произведении: в пластическом языке, содержании, смысле. Концепция выставки возникла практически спонтанно в процессе общения с ее куратором Александром Корытовым, который происходит из семьи нуклеарных исследователей. Мы работали в одной смысловой парадигме, и знаковая система легко читалась.
Что, по вашему мнению, зритель может унести с собой после выставки?
Возможно, зритель испытает озарение или даже приблизится к планетарному сознанию. Но если говорить серьезно, я рассчитываю на понимание и надеюсь, что многие не только посмотрят работы, но и прочитают концепцию выставки, а также увидят старый советский научно-популярный фильм из моего детства о делении атомного ядра. Все это вместе — пространство, экспозиция, текст, визуальный ряд — создает художественный образ или Знак, который воздействует на внимательного зрителя и помогает сделать шаг к открытию собственной тайны бытия.
Какие направления вы рассматриваете после этой выставки? Есть ли темы или модели, которые пока ждут своего воплощения?
Для художника выставка — мощная мотивация. Картина, висящая на стене, — это творческий акт, который обостряет зрение, мысль и чувство. Общение со зрителем позволяет увидеть чуть дальше.
На этой выставке представлены работы 1990-х годов: математические построения, связанные с числом, и современные вещи с кристаллическими решетками и Макромирами большого космоса. Сейчас же, как озарение, возникшее именно на этой выставке, формируется интерес к биологическим структурам и живой материи. Подобное переживание было у меня в 1980-е годы на выставке в Пущино (Российский центр биологической науки), когда открывались новые горизонты видения, а предыдущая выставка стимулировала создание следующей. Возможно, это естественный механизм развития пластической идеи, растянутый для меня на десятилетия. Мне кажется, иногда проговаривание идеи даже мешает ее воплощению.
Какой вы видите роль современного художника, работающего на стыке искусства, науки и философии?
Время не стоит на месте: уходят эпохи, сменяются поколения. Художник существует между традицией и новаторством, и каждое время предъявляет свои требования. Вспоминаются размышления Юрия Злотникова: «Интересно, что будет, когда меня не будет?». Нонконформистов сменили концептуалисты, а те — сайнс-артистов. Интерес к науке начал пробуждаться в эпоху авангарда и со временем только усиливался: Кандинский, Матюшин, Злотников, Инфанте, Колейчук, Панкин.
Развиваются техника и технологии, появляются новые возможности визуализации образов. Растут требования к уровню идеи произведения, а мастерство и ремесло, к сожалению, отходят на второй план. Наука и искусство продолжают сближаться, формируя новые пограничные задачи, обогащающие обе сферы. Возможно, появится междисциплинарная платформа, стимулирующая развитие искусства и науки. Мне кажется, в визуальное творчество войдут интеллектуалы новой генерации — мыслители, профессионально работающие в науке и обладающие глубокими знаниями. Такие прецеденты уже есть в истории. В науке скрыты огромные эстетические потенциалы: ученые начинают видеть как художники, а художники — понимать как ученые. Эту парадигму еще Леонардо да Винчи нащупал в эпоху Возрождения.
